Валерий Аллин (val000) wrote in nad_suetoi,
Валерий Аллин
val000
nad_suetoi

Category:

Интервью с поэтессой Сильвией Плат

От yuvikom
(Перевод Юлии Комаровой)

Сильвия Плат (англ. Sylvia Plath) родилась как раз 27 октября 1932 года. Сильвия - американская поэтесса и писательница, считающаяся одной из основательниц жанра «исповедальной поэзии» в англоязычной литературе. Судьба её трагична: 11 февраля 1963 года, страдая от тяжелой депрессии, последовавшей за разрывом с мужем (Сильвия Плат была женой британского поэта-лауреата Теда Хьюза), Сильвия Плат покончила с собой. При жизни Плат вышли лишь поэтический сборник «Колосс» (англ. The Colossus & Other Poems, Лондон, 1960) и полуавтобиографический роман «Под стеклянным колпаком», в котором она описала свой опыт пребывания в психиатрической клинике после попытки самоубийства (1963).

Здесь Сильвия Плат читает своё стихотворение "Папочка":


В 1965 Хьюзом был опубликовал сборник «Ариэль», который удостоился восторженных отзывов критики, став одним из главных бестселлеров англо-американской поэзии XX века. В 1982 году за книгу Collected Poems («Собрание стихотворений») Плат получила посмертно Пулитцеровскую премию. Она - один из наиболее интересных женщин-поэтов в американской литературе. Я перевела её интервью - последнее предсмертное интервью, данное Питеру Орру 30 октября 1962 года, через три дня после своего тридцатилетия и за три с половиной месяца до трагедии.

Орр: Сильвия, что послужило толчком, заставило Вас писать стихи?

Сильвия: Не знаю, что заставило. Я просто писала с тех пор, как была ещё совсем маленькой. Я думаю, мне нравились детские стишки (nursery rhymes)и я полагала, что я смогу сочинять сама такие же. Я написала первый стишок, первое опубликованное стихотворение, когда мне было восемь с половиной лет. Оно появилось в The Boston Traveller и с тех пор, я считаю, я стала как бы профессионалом.

Орр: И о чём Вы писали, когда начинали?

Сильвия: О природе, я думаю: птицы, пчелы, весна, осень - все эти вещи и есть дар для человека, не имеющего внутреннего опыта, о котором он мог бы писать. Я думаю, приход весны, звёзды над головой, первый снегопад и тому подобное - это подарки для ребёнка, юного поэта.

Орр: А теперь, перескакивая через годы, можете вы сказать, существуют ли темы, которые занимают Вас как поэта, вещи, о которых Вам хочется писать?

Сильвия: Возможно, это американское во мне: меня очень воодушевляет то, что я ощущаю как прорыв, который пришел, так сказать, с книгой Лоуэлла "Постижение жизни" (Robert Lowell's Life Studies) - это глубокий прорыв в серьёзный, очень личный эмоциональный опыт, который до этого я ощущала частью как табу. Стихи Лоуэлла о его пребывании в больнице для душевнобольных, например, очень сильно меня заинтересовали. Эти специфические, личные и табуированные темы были представлены в новейшей американской поэзии. В особенности, я думаю, Энн Секстон, которая пишет о своём материнстве как мать, которая перенесла нервный срыв, является чрезвычайно эмоциональной и чувствующей молодой женщиной, и её стихи - мастерски сделаны и ещё имеют такую как бы эмоциональную и психологическую глубину, которая, на мой взгляд, и есть нечто совершенно новое, абсолютно удивительное.

Орр: А теперь вы, как поэт и как человек, перешагивающий, если так можно сказать, Атлантику и будучи американкой...

Сильвия: Это не очень удобное положение, но я его принимаю...

Орр: ...на какой стороне Вы сбросите свой груз, если продолжить метафору?

Сильвия: Ну, что касается языка, я американка, боюсь, и мой акцент американский, и манера говорить американская - я старомодная американка. И это возможно одна из причин, по которой я сейчас нахожусь в Англии и всегда остаюсь в Англии. Я лет на пятьдесят отстаю в своих предпочтениях и, должна признаться, поэты, которые меня вдохновляют - в основном американцы. Очень мало современных английских поэтов,которыми я восхищаюсь.

Орр: Означает ли это, что, по-вашему, современная английская поэзия отстаёт от американской?

Сильвия: Нет, я думаю, она просто находится в смирительной рубашке, если можно так сказать. Было такое эссе Альвареса, британского критика: его доводы против опасностей английского аристократизма очень уместны, очень верны. Я должна сказать, что я не очень благородна по происхождению и я ощущаю, что аристократизм удушает: ясность, чудесная аккуратность, которая так очевидна везде здесь в Англии, возможно более опасна, чем это кажется на поверхности.

Орр: Но не думаете ли вы также, что здесь существует предприятие английских поэтов, которые трудятся под гнётом чего-то записанного большими буквами как "Английская литература"?

Сильвия: Да, я не могу не согласиться. Когда я была в Кембридже, это стало для меня очевидно. Молодые женщины подходили ко мне и говорили:"Как вы посмели писать? как вы осмелились опубликовать стихотворение, несмотря на критику, страшную критику, которая обрушивается на ту, которая публикуется?" И это не критика стихотворения как произведения. Я помню, как была потрясена, когда некто критиковал меня за то, что я начала стихотворение, как Дж.Донн, но не сумела закончить, как он. Вот тогда впервые в полной мере я почувствовала гнёт английской литературы на себе. Я думаю, что весь упор в Англии, в университетах, делается на практической критике ( и не так сильно на исторической критике) - это почти парализует. В Америке, в университете, мы читали - кого? - Т. С. Элиот, Дилан Томас, Йейтс, то есть, вот отсюда начинали. Шекспир шёл фоном. Я не уверена, что я с этим согласна, но я думаю, что для молодого поэта, пишущего поэта, совсем не так страшно пойти в университет в Америке, как в Англии, по этим причинам.

Орр: Вы говорите, Сильвия, что вы считаете себя американкой, но когда мы слушаем такое стихотворение, как "папа", которое говорит о Дахау и Освенциме, о Mein Kampf, у меня складывается впечатление, что настоящий американец такое не мог бы написать, потому что эти имена не так много значат на другой стороне Атлантики, не так ли?

Сильвия: Ну, здесь Вы говорите обо мне как о среднем американце. Но корни-то у меня немецко-австрийские. Поэтому меня можно назвать американкой и в первом поколении, и во втором. Отсюда мой интерес к концлагерям однозначно глубокий. А потом, опять же, меня занимает политика, часть интереса идёт отсюда.

Орр: И как у поэта, у вас есть большое и острое чувство исторического?

Сильвия: Я не историк, но я нахожу в себе все больший и больший интерес к истории и сейчас читаю всё больше по истории. Меня интересует Наполеон: бои, войны, сражение в Галлиполи, Первая мировая война и так далее. И я думаю, что с возрастом я становлюсь все больше и больше историком. Этого, конечно, не было в мои юные годы.

Орр: Значит, ваши стихи сейчас больше произрастают из чтения, чем из вашей собственной жизни?

Сильвия: Нет, нет, я этого не говорила. Я думаю, что мои стихи выходят непосредственно из моего чувственного и эмоционального опыта, но я должна сказать, что я не могу сочувствовать тем крикам из сердца, которые не сообщают ничего, кроме названия иглы или ножа, или чего другого. Я считаю, что автор должен быть в состоянии контролировать и управлять опытом, даже самым потрясающим, как безумие, пытки - такого рода опыт, и нужно быть в состоянии управлять этим опытом с помощью информационного и интеллектуального минимума. Я думаю, что личный опыт это очень важно, но, конечно, он не должен быть своего рода закрытой коробкой или любованием в зеркале - нарциссический опыт. Я считаю, что он должен быть существенным и значительным для бОльших вещей, таких как Хиросима или Дахау.

Орр: Итак, за примитивной, эмоциональной реакцией должна быть интеллектуальная дисциплина.

Сильвия: Я это очень сильно чувствую: будучи академистом, пережив искушение приглашением остаться и получить степень доктора наук, профессора, и всё в таком роде, часть меня безусловно уважает дисциплины, пока они не очерствляют, не делают косным.

Орр: А что Вы скажете насчет писателей, которые повлияли на вас, которые много значили для вас?

Сильвия: Таких было очень мало. Как-то мне трудно это проследить, на самом деле. Когда я была в колледже, я была ошеломлен и поражена современными: Дилан Томас, Йейтс, Оден даже: я была без ума от него и всё, что тогда писала, было отчаянно "оденским". Теперь я как бы снова начинаю возвращаться назад, я начинаю смотреть на Блейка, например. И потом, конечно, слишком дерзко заявлять, к примеру, что ты находишься под влиянием Шекспира: ты просто читаешь Шекспира, вот и всё.

Орр: Сильвия, когда читаешь Ваши стихи или слушаешь их в Вашем исполнении, очень чётко проявляются два качества: первое - чёткость ( и я думаю, что они оба зависят друг от друга), чёткость и воздействие на читателя. Итак, Вы сознательно пишете свои стихи так, чтобы они были чёткими и и в то же время эффектными при чтении вслух?

Сильвия: Это то, чего нет в моих ранних стихах. Например, моя первая книга, "Колосс"; я не могу читать эти стихи вслух сейчас. Я не писала их для чтения вслух. Они, по сути, совершенно конфиденциальны, они родили меня. А те, что я написала недавно, я их проговариваю, наговариваю для себя, и это лично для меня - новая манера написания. И что касается чёткости - это может исходить вот из моего проговаривания стихов для себя, чтения их вслух.

Орр: Вы думаете, это является важным компонентом хорошего стихотворения: что оно должно читаться вслух эффектно?

Сильвия: Да, я так и чувствую сейчас, и чувствую, что развитие аудиозаписи стихов, записи стихов на чтениях, записи поэтов - это замечательно. Меня это восхищает. В некотором смысле это возвращение, не так ли, к старой роли поэта: говорить для группы людей, прийти к ним.

Орр: Или петь для них?

Сильвия: Точно: петь для людей.

Орр: Если оставить в стороне поэзию на минуту, есть и другие вещи, которые вы хотели бы написать, или написали?

Сильвия: Да, меня всегда проза интересовала. Ещё подростком я публиковала короткие рассказы. И мне всегда хотелось написать что-то длинное - роман написать. Теперь, когда я достигла, скажем, почтенного возраста, и имею опыт, я чувствую себя намного больше заинтересованной в прозе, в романе. Я чувствую, что в романе, например, вы можете показать зубные щетки и прочие принадлежности, которые можно найти в обыденной жизни, а вот в поэзии это я нахожу более сложным. Поэзия, мне кажется, является тиранической дисциплиной, вы должны пойти так далеко и так быстро, на таком маленьком пространстве, что вы просто должны отвернуться от периферии. И я скучаю по ней! Я женщина, мне нравятся мои Пенаты, я люблю мелочи, и я считаю, что в романе я могу получить больше жизни, возможно, не такой интенсивной жизни, но, конечно, больше жизни, и как результат, я заинтересовалась написанием романа.

Орр: Это почти по доктору Джонсону, не так ли? Как он сказал: "Есть вещи, которые можно включить в стихи, а есть те, что нельзя."

Сильвия: Ну, конечно, как поэт, я должна сказать, пф! Я бы сказала, всё должныо быть в состоянии войти в стихи, но я не могу поставить зубные щетки в стихотворение, я действительно не могу!

Орр: Как Вы себя чувствуете в компании других литераторов, поэтов?

Сильвия: Я предпочитаю врачей, акушерок, юристов, кого угодно, только не писателей. Я думаю, писатели и художники наиболее нарциссические люди. Я не должна так говорить, я люблю многих из них, фактически, многие мои друзья, случается, писатели и художники. Но я должна сказать, что я восхищаюсь больше всего человеком- мастером своего дела в практической области, который может меня чему-то научить. Я имею в виду, вот наша местная акушерка научила меня, как обращаться с пчёлами. Да, она не может понять то, что я пишу. Но я чувствую, что люблю её больше многих поэтов. И среди моих друзей есть люди, которые разбираются в лодках, или каком-то виде спорта, или как разрезать человека и удалить орган. Я очарована этими практическими навыками. Поэт, он же витает в облаках. Мне всегда нравится, когда кто-то может научить меня чему-то практическому.

Орр: А есть что-то, что Вы предпочли бы занятиям поэзией? Потому что она, очевидно, отнимает большую часть жизни, если вы хотите в этом преуспеть. Вы сожалели когда-нибудь о том, что не занялись чем-то другим?

Сильвия: Если делать что-то другое, то я хотела бы быть врачом. Это такая полярная оппозиция писательству, мне кажется. В молодости все мои лучшие друзья были врачи. И я, бывало, надевала марлевый колпак и ходила по отделению новорожденных или видела раскрытые трупы. Это меня гипнотизировало, но я никогда не могла себя дисциплинировать и заставить учить всё то, что должен знать хороший врач. Это своего рода оппозиция: кто-то, кто имеет дело непосредственно с человеческим опытом, способен вылечить, исправить, помочь, такого рода вещи. И если у меня и есть ностальгия, то это она. Но я утешаю себя тем, что у меня много знакомых врачей. И я могу сказать, что возможно, я более счастлива писать о врачах, чем быть одним из них.

Орр: Но в основном написание стихов было большим удовлетворением для вас в вашей жизни, не так ли?

Сильвия: О, удовлетворение! Я не думаю,что я могла бы жить без этого. Это как вода или хлеб, или что-то абсолютно необходимое для меня. Я считаю себя абсолютно реализовавшейся, если я написала стихотворение, когда я пишу его. А вот написав, я очень быстро превращаюсь из пишущего поэта в поэта на покое, и это совсем не то же самое. Но я думаю, что реальный опыт написания стихотворения великолепен.

В оригинале:


* Оригинальный пост

Содержание
Tags: Вектор, История, Перевод, Поэзия, Юлия Комарова
Subscribe
promo nad_suetoi october 31, 2013 14:02 6
Buy for 100 tokens
Содержание: Речь в зачатке лишь звук... Борис Херсонский Хвалитель на договоре. Геннадий Добрушин Одноклассник. Юлия Комарова Четверостишие Абдалах Б. Аббаса. Валерий Аллин И замысел тайный ещё не разгадан... Лариса Миллер Я - король. Геннадий Добрушин Имеющий подлость…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments