Валерий Аллин (val000) wrote in nad_suetoi,
Валерий Аллин
val000
nad_suetoi

Category:

Сумрачный гений

От nmkravchenko
(Наталия Кравченко)

39399_originalГоголь называл его «строгим и сумрачным поэтом». Баратынский — единственный из своих современников, кто сумел вырваться из поля притяжения «солнца русской поэзии» Пушкина, и пошёл, что называется, своим путём.

Его путь к читателю, к признанию и успеху оказался долог и тернист. Советская критика писала о Баратынском, что «центральный образ его стихов — помещик», что содержание их - «эстетизация усадебной жизни», что поэт свои симпатии отдаёт оплоту феодализма и тому подобную чушь. Инерция тех оценок ещё долго давала о себе знать. И лишь в 60-е годы свершилось то, что критик Ст. Рассадин назвал «возвращением Баратынского». Вспомним эпизод из фильма «Доживём до понедельника», диалог учителя-интеллигента Мельникова и словесницы-ретроградки, которая никак не могла угадать Баратынского в прозвучавших стихотворных строчках:

- Пушкин? Тютчев?...
- Холодно. Это не из школьной программы.
- Сдаюсь.
- Баратынский.
- Ну, знаете! Никто не обязан знать второстепенных поэтов!
- А его уже перевели.
- Куда?
- В первостепенные.

Поэт, сказавший о саженцах елей, дубов и сосен: «поэзии таинственных скорбей могучие и сумрачные дети», не желавший «притворным исступленьем обманывать ни юных дев, ни муз», сравнивший разуверившегося человека с замёрзшим водопадом — был забыт ещё при жизни. Его звезда и сегодня горит лишь для тех, чей «болящий дух врачует песнопенье». И сам Баратынский это чувствовал и понимал, что его поэзия далеко не каждому доступна, не каждым будет услышана. Но всё же надеялся на это:

Мой дар убог, и голос мой негромок,
но я живу, и на земле моё
кому-нибудь любезно бытиё:
его найдёт далёкий мой потомок
в моих стихах. Как знать? Душа моя
окажется с душой его в сношенье,
и, как нашёл я друга в поколенье,
читателя найду в потомстве я.


Он уже с первых шагов в литературе остро ощущал своё предназначение:

А я, владеющий убогим дарованьем,
но с рвением горя полезным быть и им,
я правды красоту даю стихам моим...


Сообщать своим стихам красоту правды. Это было главнейшей целью его подвижнической жизни в поэзии.
Поэтика Баратынского очень проста, аскетична, стихи свободны от обязательных эпитетов, всяческого украшательства, почти не метафоричны. Это душевный опыт в предельно сжатой лаконичной форме, из которой удалено всё, кроме самого существенного.

Не ослеплён я музою моею:
красавицей её не назовут,
и юноши, узрев её, за нею
влюблённою толпой не побегут.


Его поэзия лишена внешнего блеска, но она выделяется внутренней оригинальностью - «лица необщим выраженьем». Крикливым, модным новациям, разного рода внешним ухищрениям Баратынский противопоставляет искренний, негромкий голос души и сердца, запечатлённую в стихах исповедь умудрённой жизненным опытом личности.
В 1828 году он пишет свою первую поэму «Пиры», принёсшую ему поэтическую славу. Пиры, которые здесь воспеваются — это дружеские сходки вольнодумцев:

Сберёмтесь дружеской толпой
под мирный кров домашней сени:
ты, верный мне, ты, Дельвиг мой,
мой брат по музам и по лени,
ты, Пушкин наш, кому дано
петь и героев, и вино,
и страсти молодости пылкой
дано с проказливым умом
быть сердца верным знатоком
и лучшим гостем за бутылкой!
Вы все, делившие со мной
и наслажденья, и мечтанья,
о поспешите в домик мой
на сладкий пир, на пир свиданья!


Уже самый зачин «Пиров» начинается с шутки, самоиронии:

Не всё мне в мире изменило:
бывал обманут сердцем я,
но никогда ещё, друзья,
обманут не был я желудком.

Признаться каждый должен в том, -
любовник, иль поэт, иль воин -
лишь беззаботный гастроном
названья мудрого достоин.


Вообще гастрономическая тема неоднократно в творчестве Баратынского затрагивается. Можно вспомнить его стихотворение 1839 года «Обеды», где он пишет о том, как сделать обед не просто средством набить желудок, а превратить его в пир духа и общения:

Я не люблю хвастливые обеды,
где сто обжор, не ведая беседы,
жуют и спят. К чему такой содом?
Хотите ли, чтоб ум, воображенье
привёл обед в счастливое броженье,
чтоб дух играл с играющим вином,
как знатоки Эллады завещали?
Старайтеся, чтоб гости за столом,
не менее харит своим числом,
числа камен у вас не превышали.


То есть гостей должно быть не менее трёх ( по числу харит — трёх сестёр) и не более девяти (по числу камен — 9 муз). А. Кушнер проверил это наблюдение на практике и вполне согласился с Баратынским:

Баратынский не менее трёх гостей
приглашать нам советовал и не более
девяти. Так воистину веселей -
это опыт его, а не своеволие.

Мы проверили: он, безусловно, прав.
Позовёшь одного или двух — в прострации
мысль сникает, горячности не добрав.
Понимаешь: наверное, мстят три грации.

А когда пригласишь более девяти
человек, с чуждыми их мечтами, вкусами, -
шум такой, - вообще, здравый смысл, прости!
Сразу видно, что надо считаться с музами.


В начале 20-х годов известность Баратынского была связана в первую очередь с любовными элегиями. Поражённый их своеобразием и совершенством, Пушкин с лёгкой завистью писал Вяземскому: «Но каков Баратынский?! Признайся, что он превзойдёт и Парни, и Батюшкова. Оставим ему всё эротическое поприще и кинемся каждый в свою сторону, а то спасенья нет».
Не удержусь, чтобы не привести его мадригал девушке, которая на вопрос, как её зовут, отвечала: «не знаю»:

Не знаю? Милая Незнаю!
Краса пленительна твоя.
Незнаю я предпочитаю
всем тем, которых знаю я.


Это стихотворение пользовалось большой популярностью и неоднократно перепечатывалось.
Любовная лирика Баратынского — явление совершенно необычное. Если лирика Жуковского или Батюшкова при всей её эмоциональности оставалась более-менее отвлечённой, оторванной от конкретных человеческих характеров, лишённой аналитической мысли, то Баратынский впервые в русской поэзии запечатлел в своей любовной лирике историю сложных человеческих отношений. Мы встречаем в ней женский образ, который потом увидим в романах Достоевского, Тургенева, Толстого. В его элегиях появляются подлинно драматические сюжеты. Это история чувства, прослеженного в его перипетиях, как в предельно сокращённом психологическом романе. «Страдаю я!...», «Не искушай меня без нужды...», «Притворной нежности не требуй от меня...»

Признание
Притворной нежности не требуй от меня:
Я сердца моего не скрою хлад печальный.
Ты права, в нем уж нет прекрасного огня
Моей любви первоначальной.

Напрасно я себе на память приводил
И милый образ твой, и прежние мечтанья:
Безжизненны мои воспоминанья,
Я клятвы дал, но дал их свыше сил.

Я не пленён красавицей другою,
Мечты ревнивые от сердца удали;
Но годы долгие в разлуке протекли,
Но в бурях жизненных развлёкся я душою.

Уж ты жила неверной тенью в ней;
Уже к тебе взывал я редко, принужденно,
И пламень мой, слабея постепенно,
Собою сам погас в душе моей.

Верь, жалок я один. Душа любви желает,
Но я любить не буду вновь,
Вновь не забудусь я: вполне упоевает
Нас только первая любовь.

Грущу я, но и грусть минует, знаменуя
Судьбины полную победу надо мной.
Кто знает? Мнением сольюся я с толпой;
Подругу без любви — кто знает? — изберу я.

На брак обдуманный я руку ей подам
И в храме стану рядом с нею,
Невинной, преданной, быть может, лучшим снам,
И назову её моею;

И весть к тебе придёт, но не завидуй нам:
Обмена тайных дум не будет между нами,
Душевным прихотям мы воли не дадим,
Мы не сердца под брачными венцами,
Мы жребии свои соединим.

Прощай! Мы долго шли дорогою одною;
Путь новый я избрал, путь новый избери;
Печаль бесплодную рассудком усмири
И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.

Не властны мы в самих себе
И, в молодые наши леты,
Даём поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.


1832



Прочтя «Признание», Пушкин в январе 1824 года писал Александру Бестужеву: «Признание» - совершенство. После него никогда не стану печатать своих элегий».

Баратынский известен в русской литературе как поэт мысли. Вяземский отмечал у него аналитический склад ума: «Чем больше вижусь с Баратынским, тем более люблю его за чувства, за ум, удивительно тонкий и глубокий, раздробительный». Эта особенность его ума хорошо видна в эпиграммах:

***
Поэт Писцов в стихах тяжеловат,
но я люблю незлобного собрата:
ей-ей! Не он пред светом виноват,
а перед ним природа виновата.

***
Так, он ленивец, он негодник,
он только что поэт, он человек пустой;
а ты, ты ябедник, шпион, торгаш и сводник,
о! человек ты деловой.

_
Баратынский глубоко рационалистичен, это трезвый исследователь жизни. «Живых восторгов лёгкий рай я заменю холодной думой». Аксаков писал о нём: «Это ум, остужающий поэзию. В нём немало грации, но холодной». В этом плане у Баратынского есть последователь, преемник — Бродский, поэт, у которого с ним много общего — в мрачности, холодном рациональном уме, поэтике.

Поэтическая суверенность Баратынского привела его к изгойству, забвению ещё при жизни. Он стал живым воплощением «лишнего человека», опередив в этом смысле словесность с её Печориными и Базаровыми. Сохранились свидетельства о его наклонности к пьянству. Об этом, в частности, строки Ю.Кублановского, посвящённые Баратынскому:

Зимою сумерки — предтечи
философических глубин.
Весь день потрескивают свечи,
и Баратынский пьёт один.


В стихотворении «Последний поэт» (1835) поднимается тема старения человека. Это страстный отклик поэта на тему, подсказанную всем ходом русской жизни, в которую всё ощутимее вторгались буржуазные отношения, власть чистогана, дух торгашества, корыстолюбия. Тема эта стала одной из самых значительных в литературе тех лет. Самый образ железного века, идущего на смену золотому, получил широкое распространение. К нему обращался и Пушкин: «Наш век торгаш, в сей век железный без денег и свободы нет» («Разговор книгопродавца с поэтом»), и Дельвиг в идиллии «Конец золотого века», и Вяземский в стихотворении «Три века поэтов». Но ни у кого из них эта тема не получила столь философски значительного и беспощадно трагического освещения, как в этом стихотворении Баратынского.

Век шествует путём своим железным;
в сердцах корысть, и общая мечта
час от часу насущным и полезным
отчётливей, бесстыдней занята.

Исчезнули при свете просвещенья
поэзии ребяческие сны,
и не о ней хлопочут поколенья,
промышленным заботам преданы.


Стихотворение прозвучало как скорбное предупреждение человечеству о грозящей ему опасности. Предупреждение это однако не было понято современниками — для этого не пришло ещё время. Должно было пройти множество десятилетий, чтобы тревога поэта стала по-настоящему актуальной и такой понятной...

Баратынского называли самым мрачным поэтом в России, отцом современного пессимизма, сравнивая с Шопенгауэром, что особенно очевидно на фоне светлого гармоничного Пушкина. Но чем безысходнее был его пессимизм, чем упрямее он отгораживался и замыкался, тем надёжнее обеспечивал себе место в душе читателя. Пусть — избранного. Пусть — будущего. Ведь трагедия — она в конечном счёте плодотворна и в каком-то смысле оптимистична: ставя человека на грань существования, она открывает ему смысл бытия.

Последней книгой Баратынского стала «Сумерки». Время, когда свет и тьма сходятся, составляет единое целое. Это сумерки души, сумерки жизни. Это стихи об одиночестве художника, о бессмысленности и бесплодности жизни, об отчаянии человека, не находящего отзыва своему слову. Разлад с современностью, подведение неутешительных итогов жизни, противопоставление исторического прогресса и духовной природы человека, природа человеческой духовности — всё это составляет сквозной лирический образ книги.

Приметы
Пока человек естества не пытал
Горнилом, весами и мерой,
Но детски вещаньям природы внимал,
Ловил её знаменья с верой;

Покуда природу любил он, она
Любовью ему отвечала,
О нем дружелюбной заботы полна,
Язык для него обретала.

Почуя беду над его головой,
Вран каркал ему в опасенье,
И замысла, в пору смирясь пред судьбой,
Воздерживал он дерзновенье.

На путь ему, выбежав из лесу, волк,
Крутясь и подъемля щетину,
Победу пророчил, и смело свой полк
Бросал он на вражью дружину.

Чета голубиная, вея над ним,
Блаженство любви прорицала.
В пустыне безлюдной он не был одним,
Нечуждая жизнь в ней дышала.

Но, чувство презрев, он доверил уму;
Вдался в суету изысканий...
И сердце природы закрылось ему,
И нет на земле прорицаний.


<1839>

11 июля 1844 года Баратынский скоропостижно скончался в Неаполе, куда поехал отдохнуть с семьёй. Ему было 44 года. Похоронен в Петербурге на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры, рядом с Гнедичем и Крыловым. На надгробии высечены две его строки: «В смиреньи сердца надо верить и терпеливо ждать конца».

От присутствия Баратынского в нашей словесности стало как-то умнее, чище и серьёзнее.

* Оригинальный пост

Содержание
Tags: Вектор, История, Наталия Кравченко, Поэзия, Русь
Subscribe
promo nad_suetoi october 31, 2013 14:02 6
Buy for 100 tokens
Содержание: Речь в зачатке лишь звук... Борис Херсонский Хвалитель на договоре. Геннадий Добрушин Одноклассник. Юлия Комарова Четверостишие Абдалах Б. Аббаса. Валерий Аллин И замысел тайный ещё не разгадан... Лариса Миллер Я - король. Геннадий Добрушин Имеющий подлость…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments